Михаил Кожемякин (m2kozhemyakin) wrote in zaseka_ru,
Михаил Кожемякин
m2kozhemyakin
zaseka_ru

Из истории Засечной черты в XVIII веке. (Часть 1).

«На реке Сердобе и в иных урочищах…». Сердобск и Сердобский район в XVIII веке.
Саратов, Изд-во Саратовской государственной академии права, 1999. 114 с.
В авторской редакции.
© М.С. Полубояров, 1999.

Корабельных лесов сторожа. Для чего Петру Первому понадобился сердобский лес? Из засечных сторожей – в сторожа корабельных лесов. Основание Сердобска. «Кубанский погром». Сердобский острог на Лысой горе. Первая перепись податного населения.

Таковы события и факты, предшествующие заселению Сердобского края русскими служилыми людьми и помещиками. Из них видно, как неправы краеведы, отмечавшие обезлюженность Прихопровья перед его новой колонизацией. Будто бы на территории района до 1723 года имелось только одно селение – Сердобинская слобода, а к 1744 прибавился лишь один населенный пункт.[12] Правда, те же авторы сами себя опровергают, показывая в пределах Сердобского уезда целый ряд населенных пунктов, основанных в первые годы 18 века, – Старое Мещерское, Рождественское, Камзола тож, и другие. По утверждению этого же источника, будущий Сердобск якобы входил в состав Петровского уезда. В то же время не прав саратовский краевед прошлого века Н.Ф. Хованский, полагавший, будто «Сердобский уезд был населен уже в 1680 году как район, менее других подвергавшийся набегам ордынцев».[13]
Прежде всего, стоит взять на заметку, что почти до конца 18 века населенные пункты нынешнего Сердобского района входили в состав Завальных станов двух уездов – Пензенского и Нижнеломовского. Границ уездов как таковых не существовало. Административное подчинение строилось на основании того, какая приказная изба осуществляла отвод земли ее владельцам и в какие города население платило налоги. В итоге Камзолка (Никольское), Дубасово, Жадовка (ныне Яблочково), Соколка, Бабарыкино, Репьевка оказались в пределах Нижнеломовского, а Сердобинская слобода, Долгоруково, Куракино, Мещерское, Камзола (Рождественское) – Пензенского уездов. Эта неразбериха устранена лишь с учреждением в царствование Екатерины II нового уездного деления и с появлением крупномасштабных карт, с помощью которых оказалось возможным прочертить границы территориальных образований.
Первым, кто получил права на пользование сердобскими угодьями, стал родственник царя, боярин Лев Кириллович Нарышкин (1691 год). Он долго не заселял пожалованные ему обширные пространства, простиравшиеся от Цны до Медведицы. В 1694/95 году боярин жаловался Петру, что на его нарышкинских землях самовольно селятся люди разного звания.[14] В процессе колонизации Сердобского района Лев Кириллович не сыграл заметной роли, значительная часть жалованных ему земель оказалась у других помещиков.
Мощный толчок переселенческому движению на реку Сердобу из центральных областей России был дан решением правительства, а не мечтами дворян о новых землях. Причина, побудившая Москву обратить взоры на просторы Прихопровья, связана с завоеванием Азова. Как известно, царь Петр предпринял два похода, чтобы отобрать у турок эту мощную крепость, построенную в устье Дона, закрывавшую России выход в Черное море. В 1695 году город взять не удалось. На следующий год Петр предпринял вторую экспедицию, оказавшуюся успешной. Но Азов в результате бомбардировок был сильно разрушен и требовал восстановления. К тому же неподалеку оборудовалась Таганрогская гавань, прибывали в Азов переведенцы из России, которым требовалось жилье. Быстро ветшали построенные на воронежских верфях корабли, то и дело нуждавшиеся в ремонте. Для всего этого требовалось огромное количество леса. В окрестностях Азова он не рос, и царь Петр, вероятнее всего, по совету бывшего пензенского воеводы Ивана Ивановича Щепина, назначенного азовским комендантом, заинтересовался богатыми дубом, сосной и липой лесами Верхнего Прихопровья. До прокладки железных дорог древесина на дальние расстояния доставлялась вязками плотов по течению рек. Сердоба впадает в Хопер, Хопер – в Дон, а в устье Дона расположены Азов и Таганрог. Туда и плыть плотам сердобским!
Но прежде предстояло решить непростую задачу. В Азове почти не было русских войск. Победители вернулись в Москву, а город на берегу моря остался под охраной небольшого гарнизона. Поэтому осенью 1697 года Петр подписал указ о переводе 3000 семей служилых людей из Пензенского, Мокшанского, Саранского, Симбирского и Инсарского уездов на вечное поселение в Азов.[15] Подлинник указа не обнаружен, но в делах Азовской приказной палаты удалось отыскать сразу две выдержки из него.[16] В первой, касающейся симбирских переведенцев (в том числе казаков, взятых с Юловского городища, ныне г. Городище), говорится: «В прошлом в 205-м году, по указу великого государя и царя и великого князя Петра Алексеевича всея Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца, стольнику Федору Репьеву, Миките Анненкову, Миките Чирикову, из Синбирска и с Синбирские черты из отъезжих слобод казаков и засечных сторожей и станичников 2023 человека, з женами и з детьми, и з братьями, и с племянники, и з зятьи, которые с ними жили в одних дворех, велено перевесть в Азов на вечное житье».
А вот другая выдержка из того же дела: «В прошлом 205-м году, по ево, великого государя, указу переведено в Азов на вечное житье ис Синбирска и Саранска, с Пензы служилые люди з братьями, и с племянники, и з зятьи, и з женами, и з детьми, а дворовое строение и хлеб велено им продавать вольною ценою. И саранские и пензенские служилые люди дворовое свое строение и хлеб молоченой и в земле весь роспродали сами, а синбирские служилые люди озимой и яровой хлеб, который у них сеян, не продали, и по ево, великого государя, указу тот хлеб зжать уездными людьми».
К этому указу мы еще вернемся, а пока примем к сведению следующее обстоятельство. Для переброски на такое громадное расстояние нескольких тысяч человек требовалась большая организаторская работа. Пешим ходом переведенцы со всем своим скарбом туда не дойдут. Ехать на подводах – потребовались бы тысячи лошадей и подвод, люди были бы принуждены бросить домашний скот. Поэтому реальный путь на Азов пролегал единственный – по воде. Вместе с лошадьми, коровами, овцами, курами, мешками с зерном и мукой, корчагами, ухватами...
Что предпримет руководитель, видя такое положение? Он распорядится об устройстве пристани, где заранее приготовит плоты и плоскодонные лодки, направит на будущую пристань известное количество людей готовить средства передвижения по воде. Доказательство того, что обычно переведенцев из Центральной России доставляли до Черного моря не пешим ходом, а водой, содержится в указе Анны Иоанновны от 25 ноября 1736 года. Императрица распорядилась людей для починки азовской крепости «отправить водою в Азов без всякого замедления, не упуская нынешнего водяного хода».[17] Нет никакого сомнения, что ее дядя Петр I в свое время требовал того же. Нам скажут: река Сердоба мелкая, не годится для судоходства. Но это сегодня. Во времена Петра река была значительно полноводнее. По ней путешествовали на лодках даже спустя сто лет. Князь Куракин в конце 18 века не раз пускался ради развлечения в путешествия по Сердобе и Хопру «с целой флотилией судов».[18] Ясно, что на реке имелись перекаты и мели, но это обычно для речной навигации (вспомните-ка старую комедию «Волга-Волга»); суда и плоты выталкивались на полноводье вручную.
Впрочем, какая-то часть пензенских солдат двинулась к далекому морю по первому снегу и даже с семьями. Увы, их ожидала жестокая участь. Как видно из челобитной Ивана Чернышева, его отец, по указу от 7 октября 205 (1696) года, попал в Азов вместе с семьей, двинувшись в путь из Пензы, по-видимому, по дополнительному, «разъясняющему» указу 19 ноября 206 (1697) года.[19] Прибыв на место, они, свидетельствует челобитчик, разместились на берегу моря в шалашах, и один за другим стали умирать от «морового поветрия»: мать, за ней дети. Тогда отец, взяв его, Ивана-челобитчика, бежал из Азова в Пензу. Какое-то время отец и сын скитались по разным селам Пензенского уезда, питаясь подаянием, пока, наконец, в 1703-м отец ни умер в Пензе. Похоронив родителя, 17-летний Иван в 1704 году «пришел на плотах» в Азов проситься на службу в полк Степана Верховского, где у него служили родственники. Челобитная Чернышева – достаточно убедительное доказательство того, что в ту весну пензенцы ходили в Азов на плотах.
Первые заготовители плавсредств для переведенцев могли прибыть на Сердобу уже зимой 1697/98 года. Государевы указы исполнялись немедленно, «нимало ни замотчав», со сверхзвуковой скоростью, под страхом лишения жизни. Как в знаменитой «Левше» Николая Лескова: исполняя указание государя, кучер нахлестывал кнутом лошадей, его лупили ногайками два казака, а казаков подгонял пинками атаман Платов, «чтобы ни одна минута для русской полезности не пропадала». Поэтому нетрудно вообразить действия пензенского воеводы Гаврилы Яковлевича Тухачевского, прочитавшего указ о переведенцах. Оторвав глаза от бумаги, он, конечно, тут же отрядил на старую Казачью дорожку, что проходила в устье Сердобы, подведомственных ему служилых людей. Кое-кто из них места эти хорошо знал – сурские казаки топтали упомянутую дорожку со времени основания Нижнего Ломова и Пензы. Явившись сюда, служилые люди должны были рубить деревья, строить для себя жилища, заготовлять тес для постройки плоскодонок.
Справившись с этим делом и проводив первых переведенцев в Азов по вешней воде в 1698 году, заготовители стали рубить лес уже непосредственно для восстановления Азова. Какая-то часть сторожей, по распоряжению воеводы, отплыла вместе со всеми к морю. Сохранились документы, определенно указывающие, что некоторые первожители Сердобинской слободы оказались в Азове. В 1702 году в Пензенском и Мокшанском уездах производился сыск беглецов, в ходе которого выявлен 31 человек из числа живших в Сердобинской слободе, отправленных в Азов, но сбежавших.[20] Скольким удалось улизнуть от сыска, история умалчивает. В Азове переведенцев приписали к пяти полкам, называвшимся по именам командиров: Ивана Старкова, Венедикта Янгрека, Владимира Жаворонкова, Александра Блудова и Степана Верховского.[21] Пензенцы, как явствует из челобитной Ивана Чернышева, служили в последнем.
Наши выводы о первоначальном предназначении Сердобинской слободы как естественной лесной кладовой для Азова косвенно подтверждает также переписка азовских властей с царем. Вот что докладывал азовский губернатор Иван Андреевич Толстой Петру I.
«В прошлом 705-м году и в нынешнем 706-м годех с Хоперских пристаней по наряду многих лесов к Азову и к Троицкому[22] не приправлено, за тем: присланные ис Канцелярии ясачного збору приписных к Азову городов дворцовых крестьян и мордвы, а ис Казани присланные ж для сплавки тех лесов служилых людей тех городов воеводам по наряду сполна выслать не дали, и по многим посылкам и писмам выслали малое число, испустя к тому удобное время; и о том из Азова в Розряд и в Концелярию[23] писано. И из Розряду в Азов писано: велено те городы к Азову ведать по-прежнему, чтоб в Азове и в Троицком во всяких делах никакие остановки не было. А ис Казани Никита Кудрявцов[24] в Азов писал: ясачных и тяглых дворцовых крестьян, которые к Азову приписаны, без имянного великого государя указу в работу высылать не смеют. А в Азове и в Троицком за тем во многих делах чинитца остановка. А буде и ныне тех людей сполна по наряду в той работе не будет и по просителным писмам на переделку караблей и галер, и к городовому, и к гавонному и магазейному и к докову строениям лесов сполна изготовить, и к тем Азову и к Троицкому приправить будет некем, и за тем в Азове и в Троицком карабелная и галерная переделка, и доковое дело, и городовые, и гаванные, и магазейные, и все дела остановятца, для того кирпичей и извести обжигать и уголья жечь будет нечем».[25]
На докладе резолюция Петра: «Послать указ именной в Казань и во Дворец, велено конечьно по-старому высылать и ведать в Азове».
Документ ясно указывает, откуда поступал лес и для чего он был необходим: для ремонта и переделки кораблей, постройки городов Азова и Троицкого (Таганрога), магазейнов (складов), гавани и ремонтных доков, обжига кирпича и извести. Доставлялся же он с «Хоперских пристаней», в том числе, очевидно, от Сердобской. Кроме того, ясачные люди и дворцовые крестьяне занимались еще «приправкой» сплавляемых лесов, т.е. были плотогонами, а служилые люди, судя по всему, сопровождали сплав до самого устья, чтобы плотогоны, люди подневольные, не разбежались и чтобы прихопровские и придонские жители не растащили бревна. В конце лета, под охраной сторожей корабельных лесов и казаков, то на подводах, то пешком, плотогоны вереницей брели обратно. Труд тяжелейший и немыслимый для современного человека, но не следует забывать, что еще в 17 веке русские дошли до берегов Тихого океана. Да, были люди!..
Все ранние документы называют первожителями Сердобска сторожей корабельных лесов. Зададимся вопросом, почему именно они стали основателями города, а не казаки, стрельцы или драгуны, как в случае с поселениями-ровесниками – Малосердобинской, Аткарской и Бурасской слободами? Ответ надо искать в функциях служилых людей новых поселений. Если вышеназванные слободы строились как аванпосты г. Петровска-на-Медведице с целью разведки намерений противника, поиска сакм, по которым проследовал неприятель, определения его численности и прочих чисто пограничных функций, то Сердобская слобода (будем иногда называть ее так для отличия от Малой Сердобы) поселена как для охраны стоящего на корню, так и готового леса. А то крестьянишки вырубят его на свои дворы, либо пожгут по нечаянности, резонно рассуждали московские дьяки. Охрану естественнее всего было возложить на засечных сторожей. Кто же лучше них знает лес? Вот почему на берегах Сердобы оказалась категория служилых людей, переведенная из разряда засечных в сторожа корабельных лесов. Под рукой пензенского воеводы имелись две слободы засечных сторожей. Одна под пригородом Мокшаном именовалась Саранской Мокшанской слободой (ныне с. Засечное Мокшанского района), другая под Пензой на озере Ёве – Ёвская слобода (ныне на ее месте находится тоже с. Засечное, но Пензенского района). Из этих двух мест, а главным образом, как видно из документов, из Мокшанской слободы и были посланы засечные сторожа беречь строевой лес на Сердобе и Хопре.
О старых местах жительства первопоселенцев даже сегодня напоминают названия улиц в Сердобске. Это Весёловская (ныне Максима Горького), Лебедёвка (горная часть улицы Ленина) и Большая Лебедёвка, тянущаяся от реки Сердобы до электролампового завода. Их названия, конечно, не случайно перекликаются с именами селений, откуда прибыли засечные сторожа. Служа в Пензе и охраняя засеку на Западной Поляне, они пахали поля под д. Весёловкой. Под Пензой же лежали поля сторожей Ёвской слободы, распахивавшиеся до д. Лебедёвки. Отсюда названия сердобских улиц Весёловки, Лебедёвки и Большой Лебедёвки. Их основали выходцы из-под Пензы.
Важные сведения о содержании службы сердобских сторожей опубликовал известный историк-краевед Виталий Иванович Лебедев.[26] Предварительно мы должны сделать оговорку. Сообщив о том, что на реку Сердобу первых засечных сторожей отправил пензенский воевода Г.Я. Тухачевский в 1699 году, автор книги допустил ошибку. На самом деле, как явствует из документа, Гаврила Яковлевич в этом году отмежевал корабельным сторожам землю – о времени их перевода на Сердобу в документе не сообщается. И вот этот 1699 год краеведы, в том числе автор данной книги,[27] неправомерно объявили датой рождения Сердобинской слободы.
Но перевод населения и межевание – совершенно разные вещи. Как правило, при заселении помещичьих вотчин сначала отводилась земля, потом плотники строили дворы, а уже в них привозили крестьян. У служилых людей наоборот: получив указ о переводе на новые места, они немедленно выезжали туда (на старом месте оставалась только часть служилых людей, распродававшая имущество), строили избы и укрепления, несли военную службу и лишь через год-два производилось наделение землей. Так, город Пенза основан в 1663 году, а межевание осуществлено в 1665-м, о чем повествует «строельная книга» города.[28] Сердобск, безусловно, также построен раньше, чем переведенцы официально обзавелись землями. Во-вторых, попробовал бы Тухачевский затянуть с исполнением царского указа на два года! С него слетела бы голова. А между тем предок будущего маршала продолжал благополучно воеводствовать в Пензе. Значит, он управился с исполнением царского указа в срок.
Теперь вернемся к документу, опубликованному В.И. Лебедевым. «Ноября в ... день нынешнего 208 года,[29] – говорится в нем, – по указу великого государя, по грамоте ис приказу Казанского дворца для сторожи по реке Хопру описанных корабельных лесов переведены пензенские черты сельца Еввы да Мокшанской Саранской слободы засечные сторожа Сенька Беляев с товарыщи 30 служб и их свойственников 57 человек... И тем засечным сторожем карабельной заповедной лес по реке Хопру оберегать и осматривать тот лес непрестанно с переменою, чтоб проезжия всяких чинов люди, ездя чрез тот карабельной лес и возле того лесу огнев не клали, чтоб корабельной лес от того не погорел... А вотчинником в тот лес входить для звериной ловли и бортев[30] им в том лесу делать не велено. И смотреть им, сторожам, накрепко, чтоб порухи никакой над теми лесами не учинили... Да в прошлом же 1700-м году марта в 24 день послана наша, великого государя, грамота по челобитью Пензенского уезду Сердобинской слободы карабельных лесов сторожей десятников[31] и рядовых Тимошки Гущина с товарыщи на Пензу к воеводе Гаврилу Тухачевскому: велено в том месте быть тем засечным сторожем и тот лес им оберегать и самим не рубать, а землею и всякими угодьями им, засечным сторожам, владеть по отводным книгам».
Книги по отводу земель сердобским засечным сторожам не отысканы. Они хранились в архиве приказа Казанского дворца, почти до последнего документа сгоревшего в огне многочисленных московских пожаров. Датированы были бумаги не позднее 1699 года, ибо в документах об отводе земли князю Куракину (12 января 1700 г.) уже упоминаются в качестве межевых ориентиров «грани корабельных лесов сторожей». Кроме того, наделение служилых людей поместьями, по-видимому, производилось неоднократно.
27 января 1703 года нижнеломовцы Федор Иванович Озеров, Осип Иванович Малахов и солдат Кузьма Кузьмич Шишкин с товарищами били челом великому государю о том, что в 208 (1699/1700) году керенский подьячий Алексей Меньшов отвел им землю на Чембаре, Хопре и Сердобе, «и разные признаки чинили, и огранили», но они в это время были на службе и поэтому получить причитающееся им земельное жалование не успели. Когда они вернулись, подьячий Меньшов уже умер, а отказные книги затерялись, удалось обнаружить лишь книги о сыске земель. Челобитчики два года несли службу в Тетюшах (на Волге к северу от Ульяновска, на старой засечной черте), а с 1702 года – на Хопре у лесных припасов.
Просьбу челобитчиков удовлетворили, в частности, четырем братьям Шишкиным и другим солдатам (всего 144 человека) пожалованы и отведены угодья на «усть речки Арцады, где впала в реку Хопер, и от того арцадинского устья вниз по реке Хопру по обе стороны и по реке Сердабе по обе ж стороны и до речки Рузановки», а также в урочищах по Чембару.[32] По-видимому, на их землях основаны д. Дубовка, с. Гранки и с. Трескино Бековского района. Потомки Шишкина «с товарыщи» известны по переписным книгам как однодворцы в Никольском, Камзола тож, Рождественской Камзоле, Дубасово, Жадовке (Яблочково), Засекино, в самой Сердобинской слободе и в других селениях района. Они отличались от прочих служилых людей тем, что земля отмежевывалась им каждому отдельно, а не «вопче», как прочим сторожам корабельных лесов. Площадь пашни у большинства оставалась практически такой же, как у «общинников» – 25 четвертей в поле, а в дву по тому ж. Кроме того, некоторые однодворцы владели крепостными крестьянами.
Итак, одними из первых жителей Сердобинской слободы стали люди, набранные в Ёвской и Саранской (Мокшанской) слободах, а судя по народному названию улицы Веселовки, в числе первопоселенцев были и сторожа с пензенской засеки, что на Западной Поляне. Пятидесятниками у них показаны Семен Беляев и Тимофей Гущин. Позднее к ним присоединились нижнеломовцы. Есть документ, подтверждающий, что именно из Мокшанской и Евской слобод набиралось население для будущего Сердобска. В 1702 году описывались дворы, оставшиеся в Пензенском уезде после азовских переведенцев. О Ёвинской слободе сказано, что из нее переведено всего 8 сторожей, столько же осталось на месте. По Саранской слободе число переведенцев не указано («а сколько человек числом, того на Пензе в приказе не ведомо»), зато говорится: оставшиеся после них 77 дворов заселены крестьянами Петра Лопухина, получившего после засечных сторожей землю, а 50 дворов пусты.[33] Значит, в Саранской слободе до перевода служилых людей насчитывалось (50+77) 127 дворов засечных сторожей и, следовательно, именно из нее, как наиболее крупного населенного пункта, проследовал на реку Сердобу самый длинный переселенческий обоз.
Чрезвычайно важным документом о дате основания Сердобинской слободы является запись об открытии в ней церкви:[34] «208 года сентября в 20 день по указу св. патриарха, а по челобитью Пензенского уезда новопоселенныя слободы, что на реке на Сердобе, сторожей пятидесятника Тимошки Гущина, положено дани с новопостроенные церкви Архангела Михаила, которую они построили в той новопоселенной слободе, что на реке на Сердобе, на попа с причетники, по скаске его пятидесятниковой, с дворов: с попова, дьячкова, пономарева, просвирницына, с 30 дворов сторожевых, да с церковные земли, по памяти из приказу Казанского дворца за приписью дьяка Макара Полянского, нынешнего 1700 года августа в 4 день».[35] Дань с церкви, гласит указ, следует взимать деньгами с 60-ти четвертей церковной земли 1 рубль 7 алтын 5 денег [около 1,5 рубля], начиная с 1701 года.
Здесь важно несколько моментов. Первый – слобода названа новопоселенной. Второй – можно судить о ее величине: 30 дворов служилых людей плюс 4 – церковников. Но были еще дворы работных людей, о которых челобитчик Тимофей Гущин не писал, поскольку ими не распоряжался. Совершенно ясно: таких дворов не могло быть меньше, чем у сторожей, а пожалуй, побольше. Следовательно, без большого риска ошибиться, можно прикинуть, что в слободе в 1700 году насчитывалось не менее сотни дворов и 600–700 душ обоего пола.
Наконец, на основании документа есть шанс достаточно точно определить время постройки слободы. Церковь вряд ли возможно завершить за одно лето. К примеру, в Пензе первая церковь во имя Всемилостивейшего Спаса построена спустя год после основания города.[36] По православной традиции храм называли в честь того святого, в чей день он закладывался, или, наоборот, дата закладки приурочивалась к этой дате. Престол в первом сердобском храме, как видно из книги Патриаршего приказа, посвящен Михаилу Архангелу. Ближайший предшествующий Михайлов день был 8 ноября (по старому стилю) 1698 года. На наш взгляд, эту дату и следует принять за точку отсчета в истории города Сердобска. По нынешнему григорианскому календарю дата рождения города приходится на 18 ноября.[37] Следовательно, в этот день 1998 года Сердобску исполняется 300 лет. Закладка церкви 8 ноября 1697 года еще не могла состояться, слишком мало времени прошло после царского указа (три дня) об азовских переведенцах. Молебен на Лысой горе в ознаменование строительства храма в честь Архистратига Михаила отец Тимофей Иванов (первый сердобский батюшка, упомянутый в книге Патриаршего приказа) должен был служить 8/18 ноября 1698 года. Не раньше и не позже.
Подведем итог. Цепочка событий, положивших начало будущему городу в низовьях Сердобы, выстраивается следующая. В 205 году (то есть между 1 сентября 1696 и 31 августа 1697 года) царь Петр подписал указ о направлении в завоеванный город Азов служилых людей (указ не найден, на него имеются лишь ссылки в более поздних документах). 5 ноября 1697 года царь Петр подписал еще один указ о переводе в Азов 3000 семей служилых людей из Пензенского и других соседних уездов. В ту же осень или зимой на берега Сердобы явились заготовители плавсредств для переведенцев. Зимой они строили для них плоты и лодки. Отправив азовцев весной 1698 года, засечные сторожа и крестьяне начали обустраиваться, делать острог, жилье, сплавляя одновременно лес для азовцев. В 1698-м, в Михайлов день 8 ноября (по старому юлианскому календарю), сторожа заложили на горе церковь, а осенью 99-го освятили ее.
Служба засечных сторожей была опасная, отмечал В.И. Лебедев. В подтверждение историк приводил такой документ. 19 февраля 1701 года сердобинский пятидесятник Щетинин с товарищами информировал царя, что «приходы-де к ним от воинских людей бывают частые, и с теми воинскими людьми бьются смертными побоями», а служат они «сторожевую службу одною слободою; и объезжают тот карабельный описной лес на 100 верст и больши на своих лошадях»; и им же приходится работать на реке Хопре у лесных припасов, разъезжать «с Пензы до Вороны и назад с Вороны до Пензы... И от тех разных служб и от приходу воинских людей разо[ри]лись без остатку», – горько жаловались сторожа.[38]
Заслуживают внимания сведения в документах о наделении земельным жалованием солдата Кузьмы Шишкина с товарищами. Два года они служили на Тетюшской засечной черте на Волге, с 1702 года (в документе ошибочно написано: 172) «с марта месяца на реке Хопре у лесных припасов по отписке [по распоряжению] из Азова от думного дворенина и воеводы Степана Богдановича Ловчикова с товарыщи, а товарыщи де ево и салдаты у тех же лесных припасов у ронки [рубки деревьев] и у гонки плотов, а иные в Озове годовали».[39] Из чего следует: служилые люди, караулившие корабельные леса, находились в оперативном подчинении у азовского воеводы, охраняя рабочую силу во время «ронки» деревьев и гонки плотов до самого Азова. Иногда они запаздывали вернуться назад, или этого сделать было невозможно (кубанцы расшалились в степи; по болезни – в Азове одна эпидемия сменяла другую), тогда солдаты «годовали» у моря, т. е. жили до нового года, возвращаясь домой санным путем, чтобы поспеть к очередному сплаву плотов.
Помимо обеспечения Азова лесными припасами, сторожам случалось отражать наскоки «кубанских татар»: ногайцев, адыгов, черкесов и других горских народов Кубани и Приазовья. Главная цель их экспедиций в Россию заключалась в захвате пленных. Русские, мордва, татары – кто попадется, – оказавшись полоняниками, продавались на невольничьих рынках Анапы, Кафы, Константинополя, или использовались в домашнем хозяйстве захватчиков.[40] Особенно трагичен по последствиям «кубанский погром» в первых числах августа 1717 года. Сердобинская слобода, как и многие другие селения Пензенского, Верхне- и Нижнеломовского, а также Петровского и Саранского уездов, оказалась в полосе этого набега. Краеведы утверждают, будто местным пахотным солдатам удалось отстоять слободу.[41] Но это не так. Как и соседние населенные пункты, Сердобск подвергся разгрому. В хранящимся в фонде Сената деле «О приходе к городу Петровску кубанцев и о разорении от них слобод и о взятых слобод людей и о побитых» на этот счет имеются точные сведения, составленные примерно в ноябре того же года. В перечневой ведомости о пострадавших селениях Пензенского уезда упоминаются четыре населенных пункта на территории нынешнего Сердобского района: Сердобинская слобода, села Знаменское (Долгоруково), Архангельское (Мещерское) и сельцо Борисоглебское (Куракино). «Сердобинской слободы салдат побито 2, в полон взято 82, женска полу 55, итого 139 человек», – сообщает документ. В селе Долгоруково убито 6, взят в плен 191 человек, «село вызжено»; в Мещерском убит один, пленено 85, «церковь и помещичий двор вызжены»; в Куракино убит один, 18 крестьян угнано в плен, «вызжено 10 дворов».[42] Но это не полные данные. Отсутствуют сведения о селах и деревнях Нижнеломовского уезда, в состав которого входила часть сердобской территории, – три или четыре села: Репьевка, Никольская Камзола, Рождественская Камзола (состояла из нескольких населенных пунктов). Вместе с ними численность погибших и уведенных в плен сердобчан оценочно достигает без малого тысячи человек. Для начавшего заселяться округа это ощутимый урон. Ведомость умалчивает о сожжении острога Сердобской слободы. Возможно, его удалось отстоять, отсюда предание о героизме защитников края.
Еще один надежный источник, позволяющий установить факт нападения кубанцев на сердобские села, – ревизские сказки. К сожалению, они сохранились не полностью. Напомню, название этого вида документа восходит к слову сказывать, сообщать сведения (о себе) перед государственным чиновником или другим должностным лицом, которому поручена проверка правильности проведения переписи. За умышленную ложь полагалась смертная казнь (впрочем, фактически такая строгая мера не применялась).
Ревизские сказки 1719 года называют ряд жителей Сердобской слободы, изведавших горечь неволи, или убитых. Это Мария Кожевникова, Степанида Аверина, Ульяна Колесникова, Авдотья Никифорова, Катерина Карпова с сыном, жена Дмитрия Муромцева, Марья Огурешникова с детьми, жена и двое детей Семена Мокрого, дети Анны Сысоевой, Марии Степановой, муж Татьяны Федоровой; засечный сторож Игнатий Захаров «убит от кубанских татар, а мать ево Матрена Карпова з детьми с Тихоном и Матреною взята в полон»; взят в полон засечный сторож Емельян Стринов (или Струков?).[43] Вдова Авдотья Микулина показала: только она «пришла в тою слободу пожить, как разорили кубанские татары».[44] В другой сказке говорится: «В нынешнем 717 году муж ея взят в полон кубанскими татары».[45]
Приведенные фамилии не исчерпывают список полоняников. В документ не попали имена людей, чьи семьи взяты в плен поголовно, так что некому сказку сказать переписчикам, или сумевших бежать из плена и вернуться в слободу до окончания ревизии. Обращает на себя внимание факт пленения преимущественно женщин. Скорее всего, кубанцы настигли одних в поле во время жатвы, других в лесу, где бабы, жалея коров, решили отсидеться до ухода «басурман», да буренушки мычанием выдали... Солдатам же удалось укрыться в остроге и отстоять его. Судя по событиям, налетчики, предав огню жилые дома, острога взять не смогли. Вместе с тем нельзя не обратить внимание на противоречие: в перечневой ведомости среди пленных количественно преобладают солдаты, которые могли попасть в лапы неприятеля при исполнении службы вне острога: на дальних караулах, на перевозке и сплаве леса, во время сопровождения караванов и т.д.
История «кубанского погрома» не изучена, хотя эта одна из самых драматичных страниц царствования Петра Первого, увы, «не укладывается» в рамки панегирического отношения к нему отечественных историков от Голикова до Павленко. Ответ на вопрос, как могло плохо организованное «азиатское» войско увести из срединной России десятки тысяч жителей, остается открытым.
В прошлом столетии И. Людмилов напечатал примечательное предание. «В 1717 году вторгнулись в здешние пределы большие скопища татар крымских и кубанских и проникли даже до Пензы и Симбирска, – писал автор публикации. – Один из отрядов подступил к Большой Сердобе. Село, как водилось тогда, было ограждено большим валом, а жители его, уже привычные к нападениям, вооружившись кто чем мог, решили защищаться. Татары вообще не охотники были ходить на приступ, да, вероятно, и не считали себя сильными для такого дела, а стали держать село в осаде. Тогда поселяне сделались еще сильнее и затеяли сами напасть на татар. Попытка сопровождалась полной удачею. Предание утверждает, что весь успех дела зависел от отчаянной храбрости одного крестьянина, который на коне, вооруженный только кистенем или нагайкою с заплетенным на конце ее медным шаром, бросился в толпу татар и, как древний богатырь, пошел косить направо и налево».[46]
В общем, как сказал поэт, «русской ложкой деревянной восемь фрицев уложил»: выехал из села некий богатырь, выпорол кубанцев ногайкой, и те умчались восвояси. Справедливости ради отметим: предания никогда не возникают произвольно, каждое из них имеет реальную подоплеку. В данном случае прототипом события мог стать не обязательно самый памятный набег кубанцев, а какой-то еще – мало ли их было? В сознании же людей произошло смещение времени и конкретного факта, обычное для устного народного творчества. И все же подвиг кого-то из местных жителей, вступившего в бой летом 1717 года почти что с голыми руками и вдохновившего своей дерзостью товарищей, тоже вероятен. На Руси не было недостатка в удальцах. Но Людмилов неправ, изображая сердобчан в виде простых крестьян, вооружившихся «кто чем мог». Засечные сторожа, как и казаки, имели ружья, пистолеты, сабли, копья, в остроге наверняка было несколько пушечек с сотней ядер. Не исключено, в качестве нештатного оружия оставались луки со стрелами. Потому что в дождливую погоду бывает трудно, а подчас невозможно пальнуть из ружья или пистолета, порох намокнет. В общем, это было сообщество храбрых военных людей, вроде тех, какими показал запорожцев Н. В. Гоголь в повести «Тарас Бульба». Слабые люди не годились для жизни в Диком поле. Степные сражения отличались особым ожесточением: в поле отсутствовали укрытия, и уклониться от боя грудь в грудь практически невозможно. Одно это обстоятельство делало храбрыми даже робких от природы людей.
Как выглядел, где располагался острог, в котором сердобчане встретили врага?
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments